Что важнее имиджа России?

Михаил Шевелев

Дмитрий Ольшанский: "Пиар пиару рознь. Беда не в том, что Россию пиарят, а в том, что люди, которые этим занимаются, не вполне понимают, что, собственно, должно быть предметом гордости"

Очередной поединок в редакции "И" состоялся между главным редактором журнала "Русская жизнь" Дмитрием Ольшанским и журналистом Михаилом Шевелевым. Тема дискуссии: "Что важне для Росси - имидж или правда о себе?"

Михаил Шевелев: То, что Сочи получил право провести Олимпиаду, не вызывает у меня никакого восторга, скорее наоборот. Мне кажется, что это не имеет отношения ни к спорту, ни к олимпийскому движению. Это в чистом виде рекламная акция. Речь даже не о том, во сколько она обойдется. Предположим, деньги на это найдутся, спасибо ценам на нефть. Но вообще такая реклама вредна для страны – и внутри и снаружи. Как в медицине: неточный диагноз – неправильное лечение.

Дмитрий Ольшанский: Не соглашусь. Достаточно даже короткое время провести на сайтах, где собраны публикации иностранной прессы о России – и впасть в депрессию. Причем это не сегодняшнее явление. Картина после прочтения возникает, во-первых, мрачная, во-вторых, совершенно стереотипная. В лучшем случае, Россия – это черная дыра, страна непонятная и, следовательно, ненужная. В худшем – воплощение зла и тоталитаризма. А для тех людей, кто все-таки ездят по миру с российским паспортом и ощущают себя в той или иной степени его гражданами, а не обитателями вороньей слободки, такое самоощущение неприятно. Не хочется чувствовать себя скучным провинциалом. Поэтому, если есть шанс – даже призрачный - такую репутацию поправить, не надо им пренебрегать.

М.Ш.: Кому же хочется чувствовать себя провинциалом…  Но это не та ситуация, которую можно решить с помощью саморекламы. Да, мы не столица мира, да, мы провинция. Но кого мы хотим убедить в обратном? Себя? Мир? На мой взгляд, сочинская олимпиада – это в чистом виде недобросовестная реклама. Мы продаем "жигули", а расписываем их как "мерседес". Для торговли это, наверное, неплохо, но для понимания самих себя – вредно.

При этом и самобичевание – тоже популярный товар. Сайты с переводами иностранной прессы – они же русскоязычные, делают их здесь, здесь же и потребляют. Значит, вот такой стереотипный взгляд на Россию – водка, медведи, балалайка – нами тоже востребован. Эти две крайности представлены – самобичевание и самопиар. Здравого размышления над самими собой, на мой взгляд, мало.

Д.О.: Пиар пиару рознь. Беда не в том, что Россию пиарят, а в том, что люди, которые этим занимаются, не вполне понимают, что, собственно, должно быть предметом гордости. Они движимы духом такого казенно-шинельного патриотизма. Мы здесь можем как угодно к нему относиться, но уж за рубежом этот продукт точно не востребован. Я бы скорее гордился тем, что на протяжении всего ХХ века притягивало к себе стольких людей – тем особым духом свободы, который есть в России, и нету его, скажем, в Европе.

М.Ш.: Вот уж чем я бы гордиться поостерегся. Cпецифическое российское понимание свободы – это ведь то, что мы называем словом "воля". На английский это слово не переводится, оно эксклюзивно русское. Но если искать аналоги – то ближайшим будет слово "анархия". Такая трактовка свободы, конечно, будет очень привлекательной для многих людей, особенно, левых взглядов, но гордиться Емельяном Пугачевым и Стенькой Разиным я бы не стал. Хорошо бы найти другие поводы для гордости.

Если я правильно понимаю задачу журнала "Русская жизнь", то она выглядит так: нас не волнует то, что происходит в пределах Бульварного кольца, а вот за этими пределами течет нормальная жизнь, идут здоровые процессы, которые и надо изучать.

Я не верю в такую попытку. Это изучение тела отдельно от головы. Но в реальности голова наша находится в таком плачевном состоянии, что способна принести телу большие неприятности. Какие бы здоровые процессы в нем ни развивались.

Д.О.: Ничто в России не бывает навсегда. И это не всегда плохо. Сменится власть на противоположную, придут другие порядки – все временно здесь. Нынешнее бедственное состояние головы – тоже не навсегда. Пройдет несколько лет, проблемы будут, но другие, а вот эта уйдет.

М.Ш.: Мне, напротив, кажется, что ничего, к сожалению, в России не меняется. А если действительно меняется, то так, что не приведи господь. Существенной была, например, перемена, произошедшая в стране в октябре 1917-го. Хотя предшествовал ей период фантастического макроэкономического успеха, когда росло все – от ВВП до курса национальной валюты. Как сейчас. И чем все это кончилось?

Д.О.: Успешность того десятилетия для меня не очевидна. С точки зрения извлечения чистой прибыли – да. С точки зрения духовного развития мне гораздо ближе двадцатые годы. Вот тогда, освободившись, Россия как раз и стала столицей мира. ВВП уходит и приходит, а литература и архитектура остаются. И продолжение у 20-х могло быть другое. Если бы не наивность элиты, которая не поняла, что она имеет дело с геологическим процессом: деревня, переехавшая в город, поглотила эту уникальную цивилизацию.

Но ведь он был, этот период. И роль России в мире была в тот момент благотворна. А сейчас мы столкнулись с похожей ситуацией. Отмирание за ненадобность российской промышленности и сельского хозяйства порождает массу людей, тоже ненужных. Отсюда эти полукриминальные, полуобиженные настроения, на которых так часто и так многие строят свою политику. Это настроения люмпена. Это огромная социально-классовая проблема.

М.Ш.: Проблема, как мне кажется, в том, что само это определение – социально-классовая – современная российская элита употреблять не станет. Слишком оно звучит по-марксистски, по- советски. Так можно прослыть совком, откуда один шаг до лоха.

Д.О.: Да не существует никакой элиты… Нравы российских олигархов в Куршевеле ничем не отличаются от настроений на люберецкой дискотеке. Костюмы не от Бриони – вот и вся разница. Драку, в которой участвовал сын вице-премьера Жукова в Лондоне, легко представить себе в любой российской деревне.

М.Ш.: Да, но не в каждую драку станет ввязываться, например, Никита Сергеевич Михалков. Он по поводу Жукова-младшего публично выступил с рассказом о том, что это все провокация против поднимающейся с колен России, проявление русофобии и тому подобное. И такое сервильное поведение – массовое явление в этой среде. Бесстыжесть элиты, как ее ни называй, плохо кончается.

В 1862-ом тогдашняя элита дала крестьянам свободу, но не дала земли, побоялась и пожадничала. И породила та реформа – прогрессивная и освободительная - ровно такие же люмпенизированные массы, какие мы наблюдаем сейчас. И в тот момент все, что произошло потом – от народовольцев до октябрьского переворота, стало неизбежным.

Д.О.: Я согласен с этими оценками, но вывод делаю вот какой: надо максимально бережно относиться к существующей власти. Как будет выглядеть альтернатива в случае ее ухода? Какую власть востребует наше общество – обиженное, криминальное, больное?

Самый показательный для меня пример – то, что в стране поддерживается мораторий на смертную казнь. Вопреки, заметим, воле большинства населения. Я боюсь, что за крушением этой власти, недостатки которой мне очевидны, нас ждет пропасть балканского образца – слишком силен в обществе запрос на кровь и насилие. Уповать надо на то что за это время можно заниматься минимальным просвещением, и если это даст какие-то плоды – вот тогда можно будет ставить политические вопросы.

М.Ш.: Да, моментальный слом чреват анархией, хуже которой в России нет ничего. Но беда в том, что вот это жалостливое отношение к себе российская власть воспринимает как слабость общества и уверенно соблюдает избранный вектор движения – к полной изоляции от общества. Просвещение работает тогда, когда между головой и телом есть стык. В нашем случае он отсутствует.

Д.О.: Может быть, это и неплохо. Все, что выходит за пределы материальных интересов власть предержащих – это территория свободы и государственного невмешательства. Вот на этой площадке можно трудиться – издавать книги, бороться за старую архитектуру, за экологические нормы. Время политических вопросов придет. Таким путем прошли очень схожие с нами страны – Испания и Португалия.

М.Ш.: Мне это невмешательство кажется временным явлением. А для того, чтобы повторить опыт Испании и Португалии, нам не хватает такой детали как католическая церковь, которая как раз и стояла во главе этой просвещенческой работы.

Д.О.: Мне кажется, у нас есть шанс куда-то вырулить завтра или послезавтра. Но если поставить вопрос о смене власти сегодня – мы получим вполне предсказуемый набор требований со стороны большинства населения: миграция, смертная казнь, перераспределение собственности и многое другое.

М.Ш.: Насколько я понимаю, мы не расходимся в вопросе о средствах лечения. Но мы по-разному оцениваем степень запущенности болезни. Мне бы хотелось встать на вашу точку зрения, потому что это нам дает шанс вернуться к этому разговору лет через пять. У меня не получается.

4 отзыва