Пуповина с кровью

Вернулась из города детства и юности, малой родины и ридной маты, из славного «города-героя Днепропетровска». Так мы говорили школьниками, не особо подразумевая славу Нестора Махно, подпольщиков Амур-Нижнеднепровья, бандюгана Матроса и, боже упаси, Леонида Ильича. Города рабочих, вишневых садов, буйства сирени, падающих на голову каштанов и грецких орехов, которые дети подворовывают у соседей еще на их молочной стадии. Орехов то есть.

Последние 20 лет я собираю мозаичное панно любви к пуповине своей жизни, привозя из Днепра стеклышки эмоций. Город, как воды древнего Славутича, все время меняется, как песок на его дне, все тот же.

Вот смотрите.

Медленно поезд ползет по Старому, или Амурскому, железнодорожному мосту аккурат к центральному вокзалу (последние кадры фильма «Высота»). И что мы видим слева, не питерцы, а москвичи (те въезжают с другого бока)? Гостиницу «Парус».

Ой ли! Это гениальное во всех отношениях сооружение, этот гроб с музыкой, стон без песни, скрип колеса и весельных уключин – не виновато ни в чем. Просто кое-кто не вовремя вмэр. В смысле умер. Этот долгострой – уже не банально, не смешно, уже никак. Воздвигнутый каменный «парус» не вдоль набережной (вообще-то смелая, самоуверенная идея и в какой-то степени шедевр архитектурного искусства), а ровно таки поперек, унесясь в Днепр большей половиной корпуса, - недогостиница, недодом, недочто. Бельмом города встречает своих, чужих и просто.

Зато нынче над другим мостом, самым длинным на Украине, то ли Новым, то ли Белым, то ли Центральным (как душе угодно), возвышаются свежеиспеченные, одетые в стекло, два монстра – называются Башнями. Жилые небоскребы. Похожи на толстые пальцы, зыркают в Днепр, огорожены высоченным забором, кругом камень, бетон и иномарки. Деньги есть. Хорошо. В пяти шагах облупленный детский садик. Муниципальный. Денег нет. Плохо.

На Левобережье – ровнехонько напротив «Паруса» - хиреет и чахнет Воронцовка. Проспект Воронцова аки московская Солянка: раз ступнул, два ступнул, три и – конец. Многоэтажки только с одной стороны, позаду – частный сектор, попереду – частный сектор, горячий песок, соловьи, залив, Днепр. Было.

В 80-х Воронцовку решили обновить – набережная, жилой массив и др. Для начала нужно было сделать ерундовину – утоптать берег реки. Низкий. Утоптали. Днепр надулся, хрюкнул, плюнул позаду – огороды утопило по колено. Построили две невразумительные коробки. Судя по всему, генплан предполагал иное, но деньги закончились еще на фундаменте первой из них.

Теперь это выглядит так.

Каждую весну Днепр плюется в частников позаду. Попереду все засыпает песком. А бывший воронцовский пляж превратился в болото. Теперь левые днепропетровцы ездят через весь город к правым, чтобы позагорать и поплавать в родной реке на остров Комсомольский. Ой. Что-то не так. Дубль два. Чтобы позагорать и поплавать в родной реке на остров Монастырский.

Метаморфозы – любимая забава днепропетровчан. Во времена кравчукизма парк Чкалова был переименован в парк имени Глобы и потерял «чертово» колесо (одно из трех в городе, второе исчезло из парка Кирова). Кто такая этот Глоба, я не знаю, как и половина города. То ли казак, то ли садовод, то ли его могила в парке, то ли не его. Когда едем на данную территорию, так и говорим: в Чкалова. Оказываемся в Глобе. Колесо укатилось безвозвратно.

У западного входа в парк установлен памятник легендарному летчику – во весь рост, в унтах. Пока стоит. Через дорогу смотрит на первые два фешенебельных советских кинотеатра - «Родину» и «Панораму». Ну, там история как у всех – мебель, автосалон. Потом из пепла возродился один Феникс - «Родина». Во втором бегают роллеры.

Остров Комсомольский – ой – с памятником и парком имени Шевченко в 90-е вернул себе исконное название – Монастырский. Пошли бы дальше, и парк снова стал бы Потемкинским садом.

Здание музея Комсомольской славы имени Александра Матросова этой славы лишили. Хотя он и не занимал купеческих, дворянских или казацких усадеб, а был построен специально под тему. Ныне там коммерческий офис, кажется, даже не один. А перед ним вырастает из камня лик Матросова. Пока вырастает.

Вот все жду, когда и проспекту Карла Маркса вернут его родное название. Боюсь, устану ждать. Как и возврата исторического имени самого города. Не одного из десятка поселений, казацких станиц и поместий. Нееет. Не Старый Кодак, не Половица, тем более Каменка, Ломовка, Березановка, и не дай бог, Мандрыковка. А того имени, ради которого вкладывались российские деньги, идеи, строились заводы и фабрики. Хорошо было городу Ворошиловграду вернуть своё – Луганск. Не подфартило Днепропетровску с его этим потёмкинским – Екатеринослав. Хай им грець, москалям клятым! А ну как Сичград! Шо, шо? Да вы с глузду зъихалы, чи шо...

Помню, в начале или середине 90-х, приехав на студенческие каникулы, увидела у «Родины» парубков в сорочках-вышиванках и шароварах. Говорю: о, фольклор. Не, шепчут мне на ухо, уна-унсо.

Тьфу.

Смотрю нынче на земляков – а не зациклены они на имени малой родины своей. Другие у них заботы. Лет пять назад в центре города не работал почти ни один светофор, еле отремонтировали дорогу на Старом мосту, жилой фонд в упадке (чтобы не падали огромные куски, откалывающиеся от балконов, их просто срезают, балконы-то). Опять же, гостиница «Парус».

Поменять городу имя – не парку вывеску сменить. Да и у кого сейчас смелости хватит? Вот затерялась в зеленом районе под боком Потёмкинского сада – ой - маленькая гостиница с названием «Екатеринославская» - это уже четверть шага к исторической памяти. Так, глядишь, и Екатеринославский проспект вернется и с ним еще порядка 80 улиц...

Отдельная глава. Чувственное.

Пуповина с кровью

Когда московский поезд тянется из Нижнего (станция Нижнеднепровск-Узел), замедляя ход на сильнейшем повороте, из правого окна открывается вид на самую лучшую часть земного шара – Кирилловку. Моя пуповина.

Рождение. Младенчество. Ясли. Первые шаги. Детский сад «Белочка». Младшая группа. Старшая группа. Молочные пенки в стакане. Школа № 86. Стадион. Новый год. Дед Мороз. Парад на 7 ноября. Шоколад «Алёнка». На грибы с ночёвкой. Осенняя листва. Костры во дворах. Последний подмороженный виноград. Декабрьские хризантемы. Коньки на двух полозьях. Санки, сделанные папиными руками. Сосульки под водосточной трубой вместо леденцов. Весна мгновенная. Грохот падения вишневого цвета под ногами. Поедание белой акации и черной смолы. Чуть подоспевшая, еще зеленая клубника, черешня, абрикос и царственный грецкий орех с улицы Богомаза. Сентябрьские астры учителю. Последний подмороженный виноград...

Район рабочих и инженеров вагоноремонтного завода имени С.М.Кирова. Здесь все друг друга знают, от поколения к поколению. Если не этого, то рядом идущего. Запахи морозов сливаются с запахами угля, мазута и стали; августовский суховей – с яблоками и щебенкой. Гудок ВРЗ вторил Петровке, и мы, дети, ждали с нетерпением вечерний, когда возвращались после смены родители. Династии кировцев. Такие разные и такие одинаковые. Если отцы задерживались – значит получка или аванс, мужики сидят в «пельменной» и пьют пиво, водочку, мамочки во дворах на лавочках. Потом кого-нибудь шустрого – в пельменную, звать главу семьи на ужин.

Там засыпают под почти непрерывный стук колес на железнодорожной магистрали. Товарняки и скорые убаюкивают ближайшие к ней дома на улице Универсальной. И первую смерть можно увидеть здесь подростком. Я помню. Детская память избирательна и надежна. А любопытство до крови сильно. И вот бежишь с пацанвой к «железке» и смотришь на совсем не киношно-бутафорскую половину человека, а через метров тридцать – другую половину. И на растерянных милиционеров, пытающихся собрать все воедино. Вроде поодаль стоишь, а ладошки пахнут кровью. Такая жизнь.

Мы гордились предками и их трудом, выхолощенностью и чистотой улиц. Мы сажали деревья и клумбы вместе с ними. Радовались, что у нас один из лучших парков в городе («чертово» колесо и кинотеатр под открытым небом не всякое предприятие себе позволит) и клуб, в который по десять раз бегали смотреть «Месть и закон» и «Пиратов XX века». На реке Орель был лучший пионерский лагерь «Юный кировец»...

Это предисловие к книге. Или я старею? Или это боль ребенка за обиду, нанесенную старикам, сохранившим завод в годы войны, и высококвалифицированным специалистам, выброшенным в никуда.

Какой-то Дарт Вейдер убил завод. Единственный таких масштабов и потенциала на Украине. Четыре с половиной тысячи рабочих приговорили к нищете. Целый микрорайон не просто хиреет и чахнет, а захирел и зачах. Нет, не так. Дубль два. Подчеркнуть, выделить жирным, набрать вразрядку. З А Х И Р Е Л  И  З А Ч А Х. Садики, пионерлагерь, стадион, парк (второе «чертово» колесо укатилось неведомо куда), клуб, даже (!) освещение улиц убиты вместе с заводом.

Оставленные без работы люди, погружаются в пьянство и наркоманию. Сосед по дому, из династии кировцев, сгорел от наркотиков за 2 года. Мать тихо тронулась умом. И таких трагедий по Универсальной, Каруны, Янтарной в каждом доме. Дети ругаются матом так, как себе не позволяли наши отцы, когда ежедневно рубились во дворе в домино или в преферанс. Издёвка 80-х «кому нэ вэзэ, хай идэ на ВРЗ» перестала забавлять. Вдруг Кирилловка осознала, как хочется к станку, к смыслу, к жизни с горящей лампочкой во дворе.

Народу спели песню, что предприятие переносят за черту города, и там оно возродится вновь. Здравствуй, «Парус»! А на нынешней территории завода вознесется к небесам новый жилмассив. Здравствуй, Воронцовка! Рельсы, рельсы, шпалы, шпалы, ехал поезд запоздалый. Отремонтированный, подвижной украинский состав. Здравствуй, Укрзализныця!

Что осталось реликтового, способного удержать от полного распада?

Легкое дыхание памяти.

Мои соседи каждое 9-е мая спускаются во двор, чтобы вместе помянуть павших и покалеченных войной. Они собирают последние оставшиеся инициативные силы, чтобы справиться с элементарной задачей: собрать деньги на покупку – внимание – мусорного бака. Но, боюсь, что их денег уже не хватит на капитальный ремонт дома, построенного пленными немцами.

А еще язык. Мова. Лексическая песня малороссов. Они все говорят неправильно. ВСЕ. И рабочие с работницами, и интеллигенция, и, тем более, городские селяне. Кажется, это называется суржиком. Но как это красиво! Все эти: стуло, ложьте, та давай вжэ, классические шо та тю. Мой украинский по сравнению с их полурусской-полуукраинской вязью – лексический кич. Они не говорят, это шепчет Днепр.

А еще вот так спокойно сидеть ввечеру во дворе с подругой и сестрой, рядом с каруселью, которой тысячу лет, под черным-черным украинским небом в звездах. И пить горилку , закусывая вареной картошкой и солеными огурцами. Шобы хохлы нэ вмэрлы та москали жывы булы.

(На фото сверху вниз: Новый проект по спасению гостиницы «Парус»; вид на остров Монастырский; святая святых моей жизни - дом № 1 по улице Универсальной)

6 отзывов