Трудно быть собой

Алексей Герман (старший) Фото "Новая газета"

Валерий ВЫЖУТОВИЧ, политический обозреватель "Российской газеты" — специально для "И"

Снимать и показывать свое кино Алексею Герману мешала советская идеологическая цензура. Теперь ей на смену пришла цензура денег. Сегодня выдающийся мастер отмечает 70-летие.

- Некоторые газеты отметили ваш юбилей еще месяц назад. Какая-то путаница в датах. По одним источникам вы родились 20 июня, по другим - 20 июля.

- Подлинно достоверный источник - мой паспорт. В нем записано, что я родился 20 июля.

- А 20 июня откуда взялось?


- Кто-то когда-то в каком-то справочнике указал, что я родился 20 июня. До тех пор, пока день моего рождения интересовал только меня и моих близких, эта неточность не имела широкого хождения. Я ведь долгое был фактически под запретом. А в 85-м году меня реабилитировали: Андропов разрешил напечатать несколько копий «Лапшина». Потом сняли с полки «Проверку на дорогах». И за короткий срок мы со Светланой (Кармалитой; она - сценарист и жена Алексея Германа. - В.В.) получили три государственные премии на двоих. С того момента меня начали поздравлять с днем рождения официальные лица. Я стал регулярно удостаиваться поздравлений от Ельцина, от сотрудников президентской администрации, от губернаторов… То есть я, миновав какое-то таинственное пространство, переместился из подавляемых в поздравляемые. А выяснить, где написано, что я родился 20 июня, не может никто. Я обращался в целый ряд газет: «Братцы, если вы хотите меня поздравить, буду вам признателен, но поздравляйте меня 20 июля, иначе получается масса неловкостей». Скажем, пять лет назад мне прислал поздравление Анатолий Чубайс. И перепутал все - адрес, отчество, дату рождения. Я ему вежливо ответил: «Уважаемый Анатолий Аронович, я благодарен вам за поздравление, но я живу не там, отчество у меня другое, и родился я не тогда. А за все остальное - большое спасибо». Ровно через месяц, 20 июля, я получил от него повторную поздравительную телеграмму. В конце ее стояла подпись: «Анатолий Аронович Чубайс». Иногда я думаю: может, мне плюнуть, в конце концов, и переехать на 20 июня? Потому что бороться с какими-то вещами невозможно. Невозможно, к примеру, бороться с воровством - бесполезное дело. Я действительно не однажды в газетах, по телевидению объяснял, что я родился не 20 июня, а 20 июля. Бесполезно. Это, наверное, еще один пример неискоренимого российского головотяпства. Смешно, что я пятнадцать лет пытаюсь с этим бороться.

- В канун вашего юбилея телеканал «Культура» в течение нескольких вечеров показывал документальный фильм «Герман, сын Германа». Быть сыном знаменитого писателя - что это значило для вас в пору вашей молодости? Вы ведь попали в БДТ к Товстоногову еще студентом режиссерского факультета. Георгий Александрович знал, чей вы сын?


- Товстоногов понятия об этом не имел. Просто он посмотрел отрывок, который мы на третьем, что ли, курсе репетировали с моими товарищами, среди которых был и Сережа Юрский. И Георгий Александрович взял меня к себе в театр. А Сережу он давно заприметил и тоже пригласил в БДТ. Вот так я стал работать с Товстоноговым. И однажды услышал от него: «Что же вы мне не сказали, что вы сын Юрия Павловича?» Я ему ответил: «Георгий Александрович, ну как-то было бы глупо. Вы мне говорите: «Молодой человек, не хотите ли поработать в моем театре, посидеть рядом со мной, быть полезным и себе, и театру?», - а я вам скажу: «Да, вы сделали правильный выбор, тем более что я сын вашего доброго знакомого - Юрия Германа». Он захохотал.

- А в Ленинградский государственный институт театра, музыки и кинематографии вас все-таки папа направил?

- Да, он меня уговорил. Я ведь хотел поступать в медицинский. Но моему поступлению в театральный папа никак не способствовал. Три тура я прошел чисто, без всякой протекции. Хотя профессию выбрал все же не без влияния отца. Я ведь рано закончил школу - в пятнадцать лет. И папа сказал: «Ты молодой, тебе до армии еще ой-ой-ой. Время есть. Попробуй, попробуй…» Так я оказался в театральной массовке. А еще я был хорошим шумовиком. Я изображал цокот копыт за сценой. Это было целое искусство. Надо было стучать такими деревянными штуками. И трясти головой, чтобы колокольчики звенели, когда экипаж подъезжал. Меня очень ценили, платили 15 рублей за вечер. Еще я бегал матросом, проходил с фонарем по сцене, одно время даже пел. Потом эти роли у меня отобрал Миша Козаков. Виталий Павлович Полицеймако, знаменитый актер, легенда ленинградской сцены, говорил мне: «Из тебя выйдет артист, а из него - никогда». Всё получилось наоборот.

- Насколько я понимаю, Товстоногов к вам хорошо относился. Но вы прослужили в БДТ всего три года. Почему ушли? Надоело быть в подмастерьях у мастера?

- Георгий Александрович мне доверял. Я даже был сопостановщиком на «Поднятой целине». Там играли Лавров, Луспекаев, Доронина… А потом случилась знаменитая выставка в Манеже, когда Хрущев разорался на художников. Вдобавок Хрущеву сообщили, что в БДТ идет спектакль «Горе от ума», где на занавесе высвечивается пушкинский эпиграф: «Догадал же меня черт с умом и талантом родиться в России!» Хрущев и тут взъярился. После чего вызвали в Смольный ленинградских деятелей культуры, и все они стали каяться. Виктор Конецкий, замечательный писатель, нес какую-то чудовищную белиберду про то, как он во время войны тонул в море и уже начал захлебываться, но вдруг понял, что должен стать коммунистом, и только поэтому выплыл. А Георгий Александрович, глазом не моргнул, заявил: «У нас весна не по календарю началась, а с выступления Никиты Сергеевича». Потом позвал меня и сказал: «Знаешь, эту надпись я сниму. А ты тихо договорись со своими светотехниками, чтобы как будто случайно на занавесе круг света остался. Тогда те, кто знает, что там было написано, всё поймут». Это был акт большого доверия ко мне. Тем не менее я от Товстоногова ушел. Он полтора часа меня уговаривал не уходить. Но у меня хватило ума понять, что я рискую стать клоном Товстоногова. И тогда я погибну как режиссер. Короче, я ушел из театра в кино. Работал у Владимира Яковлевича Венгерова, замечательного человека и режиссера, на картине «Рабочий поселок». А потом запустился с собственным фильмом. Угадайте, с каким.

- Не стану гадать, поскольку точно знаю. Это была первая попытка подступиться к экранизации романа Стругацких «Трудно быть Богом». Так?

- Да. И было это в 68-м году.

Герой романа Стругацких вторгается в ход жизни на некой планете, где царит жестокое, мрачное средневековье, и пытается в нести в эту жизнь хоть толику разума и добра. «Миссия посланца Земли на другой планете представляется весьма неясной» - так официально излагалась одна из причин, по которой руководство «Ленфильма» решило закрыть картину. Ее сюжет вызывал, как тогда говорили, «неконтролируемые ассоциации» с вторжением советских танков в Чехословакию.


- Двадцать первого августа я прилетел в Коктебель, - вспоминает Герман. - Вышел на набережную и увидел бешено рыдающего писателя Аксенова. Потом еще какие-то заплаканные люди попались мне навстречу. В тот же день меня познакомили со Светланой, которая тоже была на грани рыданий.

- У вас не возникло отчаянное желание что-то немедленно предпринять, каким-то публичным способом выразить свое отношение к тому, что произошло?

- Мы тогда много спорили на эту тему. Видите ли, я с уважением относился к диссидентам, но я абсолютно не верил в результативность их усилий. В данном случае мне было ясно, что Чехословакия - зона нашего влияния, мы никогда оттуда не уйдем, и нечего тут дергаться. Я получил телеграмму с «Ленфильма» о закрытии сценария. А потом мне позвонил редактор картины и сказал: «Алексей, забудь. Даже не обращайся ни к кому». Чуть позже мне прислали письмо братья Стругацкие. Они предлагали разные варианты. В том числе и такой: давай, мол, пожалуемся в журнал «Советский экран». Прелестные в своей наивности были люди. Какой, к черту, «Советский экран», когда наши танки идут по Праге!

Полный текст - здесь

Развитие сюжета в рубриках:   Новость    Между тем