Путешествие из Ленинграда в Петербург

Яков Гордин Фото www.press-attache.ru

Валерий ВЫЖУТОВИЧ, политический обозреватель "Российской газеты" — специально для "И"

«Предоставление страниц «Звезды» таким пошлякам и подонкам литературы, как Зощенко…» Это было в 1946-м. Потом пришли времена относительно вегетарианские. Нынешней соредактор журнала «Звезда» Яков Гордин вспоминает общественно-литературную атмосферу родного города 60-70-х годов…

- Чем, по-вашему, сегодняшняя общественно-литературная атмосфера в вашем городе отличается от советской?

- Она отличается принципиально. Я начал сочинять в 60-годы. В ту пору люди моего круга не ощущали советскую литературу как свою. Хотя в ней работало немало достойных писателей. Из ленинградцев - Даниил Гранин, Вера Панова, Михаил Слонимский, Леонид Рахманов… Были еще Виктор Конецкий и Андрей Битов… Тем не менее мы, молодые, существовали как бы отдельно от наших старших товарищей. Теперь - иное. Никто не противопоставляет себя тому, что раньше именовалось официальной литературой. Потому что официальной литературы больше нет. Есть отдельные литераторы более близкие к власти, менее близкие к ней, но нет никакой писательской общности.

- Возможно, я ошибаюсь, но у меня ощущение - оно навеяно мемуарной прозой Сергея Довлатова, в которой много смешного, забавного, -  что ленинградский общественно-литературный климат тех лет был несколько мягче московского.

- Ну что вы! Он был жестче, гораздо жестче. Например, «дело Бродского», мне кажется, было бы невозможно в Москве. Там даже  такие полуоппозиционные писатели, как Евтушенко и Вознесенский, имели личные связи в верхах. А у нас никаких личных связей с Толстиковым (первым секретарем обкома. - В.В.) или товарищем Кругловой (секретарем обкома по идеологии. - В.В.)  не было и быть не могло. Контакты с ними были для нас совершенно неприемлемы. К тому же в Москве существовала лишь небольшая  группа писателей, требовавших присмотра, а здесь на виду были все. 

Но вы правы: атмосфера была не то чтобы веселая, но более домашняя, что ли. Наша писательская среда, она ведь состояла из разных людей. Существовал официальный Союз писателей в лице его ленинградского отделения. Тем не менее даже там не наблюдалось полного единения: встречались стукачи, доносчики, но были и достойные люди. Неофициальный круг, к  которому принадлежал я, тоже не являл собой человеческий монолит. Было несколько групп, пересекавшихся между собой. Дружеские связи, неприязненные отношения... Нормальное дело. При этом была очень интенсивная частная литературная жизнь, отличная от официальной литературной жизни.   

- Вот вы говорите: среди официальных писателей встречались стукачи, доносчики. А в вашем кругу их не было?

- Был один такой человек. Написал донос.

- Что за история?

- О, история знаменитая! Дело было в январе 1968 года. Мы решили провести вечер творческой молодежи. Пригласили участвовать в нем неофициальных литераторов, художников, композиторов. Нам удалось уговорить руководство Союза писателей разрешить этот вечер. А также разрешить выставку художника-абстракциониста, которая проводилсаь на первом этаже, а мы расположились в Белом зале Союза писателей.

Свои стихи читали Иосиф Бродский, Алик Городницкий, Володя Уфлянд, Елена Кумпан… С рассказами выступали Сережа Довлатов, Володя Марамзин… Зал был набит битком. Стояли в проходах, сидели на подоконниках. Там было человек триста.  И произошла любопытная вещь. И у нас, и в зале создалось ощущение, что мы в общем-то независимы, можем делать что мы хотим, и плевать мы хотели,  что о нас подумают. Была необычайно приподнятая атмосфера.

- И кто же написал донос?

- Валя Щербаков. Был такой литератор. Он принадлежал к нашему  кругу. Писал почвенническую, причем довольно суровую прозу, которую вполне можно было счесть антисоветской. И, как не раз бывало с почвенниками, Валя  перешел на позиции форсированного национализма.

- Антисемитизма, прямо говоря?

- Да. И у нас с ним возникли трения. Кончилось тем, что мы его исключили из литературного объединения. Тогда Валя нашел себе другое творческое пристанище - стал руководителем литературной секции патриотического общества «Родина» при обкоме комсомола. И в этом качестве вместе с двумя своими товарищами накатал замечательную бумагу: мол, триста граждан еврейской национальности в помещении ленинградского отделения Союза писателей устроили сионистское сборище.

- А куда накатал-то? В обком?

- В обком, в ЦК КПСС, в Комитет госбезопасности. Очень грамотно все было направлено. После приезжал в Ленинград какой-то высокопоставленный чин из КГБ, делал доклад о состоянии идеологической работы в городе и оперировал данным примером. Думаю, эта история в дальнейшем сыграла существенную роль в судьбе Иосифа Бродского и Сережи Довлатова.

- Вы подписывали письма в защиту Бродского, Синявского и Даниэля, Гинзбурга и Галанскова. Не страшно было?

- Ну, разумеется, я понимал, что могут наступить неприятности. Они и наступили. Я попал в «черный список». Долгое время меня не издавали. Хотя обысков у меня не было. И никуда меня не вызывали, не пытались вербовать. Бог знает, почему. Я не нахожу этому объяснения. Думаю, дело в том, что  советская власть была непоследовательна.

- Непоследовательна?! Расскажите это Сергею Ковалеву или Людмиле Алексеевой…

- В отличие от них я не был диссидентом. То есть не был активным противником советского режима. К сожалению, мое «оперативное дело» в 90-м году по приказу Крючкова (тогдашнего председателя КГБ. - В.В.) было уничтожено, как и многие другие «оперативные дела».

- Откуда вы знаете, что находились в разработке?

- В 91-м году, после августа, сюда приехала комиссия во главе с Сергеем Адамовичем Ковалевым, имея мандат от Хасбулатова. И перед ними открыли все двери, все ящики Большого дома (знаменитого здания, в котором испокон квартирует здешняя «госбезопасность». - В.В.). Мой добрый знакомый, Арсений Рогинский - он сейчас один из руководителей «Мемориала»  - был в составе этой комиссии. Так вот, он сказал мне: «Ваше «дело» уничтожено. Я держал в руках весь реестр уничтоженных «дел». В нем есть и ваше. Я видел запись об уничтожении». Так что Бог его знает, что они там думали, и насколько им была внятна степень нашего неприятия системы.

- Судя по всему, эта степень была относительной. Во всяком случае публичными протестами вы и ваши товарищи себя не «запятнали».

- Была парадоксальная и довольно занятная ситуация. С одной стороны, мы не чувствовали себя частью этой культурной и политической системы. А с другой, все хотели печататься. Кушнер, Битов, Марамзин, Грачев… Все хотели печататься! И многие прекрасно печатались. Не было человека, который бы сказал: «Не желаю печататься на вашей советской бумаге, в ваших советских типографиях!» Ничего подобного. Хотели войти в культуру, хотели иметь читателей. И в Союз писателей вступали. Очень рано вступили и Битов, и Кушнер. Хотя тут играло роль и везение. Сейчас трудно сказать, почему так благополучно сложилась судьба Саши Кушнера. Ведь по тому, что он писал, Саша был абсолютно чужой человек для системы.

- А вы?

- В известной мере - тоже. Меня не печатали лет пять, с 68-го по 73-й. Но материально я жил даже лучше, чем до этого. Потому что  писал сценарии для телевидения под фамилиями своих приятелей Володи Марамзина, Игоря Ефимова, Игоря Смирнова. Они давали мне на прокат свои фамилии, которые в то время были «публикабельными». Помню смешную историю, когда однажды меня встретил на улице заведующий литературной редакцией Ленинградского ТВ Володя Лавров, мой университетский соученик, и сказал: «Ты не смотрел случайно передачу об Антокольском? Вот как надо писать сценарии. Учись!» А это был мой сценарий, подписанный именем Игоря Смирнова.

Помимо гонораров за телесценарии, проходившими на экран под чужими именами, я в течение нескольких лет  кормил семью  на театральные авансы. У меня были договоры на написание пьес почти со всеми ленинградскими театрами. Я писал эти пьесы. Их запрещали. Но аванс оставался у меня по условиям договора. В каком-то театре мне даже 60 процентов благородно выплатили, поскольку худсовет принял пьесу.

- Вам комфортно в нынешней литературной атмосфере Петербурга?

- Трудно говорить о цельной атмосфере. Я думаю, в каком-то общем виде ее не существует. Да и кем она могла бы формироваться? Союзом писателей? Но это только во второй половине 80-х годов союз играл серьезную роль в общественной,  культурной жизни. А сейчас он вообще не заметен. Сказать, что литераторы группируются вокруг журналов? Ну, да, в какой-то степени. У «Звезды» действительно есть некая общекультурная функция. Мы не только журнал, не только редакция, но еще и некий культурный центр, в котором происходят встречи, презентации книг, конференции, «круглые столы» и т.п. Поэтому в той среде, которая окружает журнал «Звезда», я чувствую себя комфортно. Но не очень отчетливо представляю себе какие-то другие точки литературного притяжения.

Масса пишущих людей! Одни из них печатаются в Москве, другие - в журнале «Нева», третьи еще где-то там, четвертые вообще не печатаются, а просто пишут. Конечно, пишущих людей меньше не стало по сравнению с советским периодом. Скорее - наоборот. Нам присылают рукописи со всех концов света, включая Австралию и  Соединенные Штаты, где оказалось много наших литераторов.

- Трудно сегодня вести общественно-литературный журнал?

- С одной стороны, трудно: вечные финансовые проблемы.

- Какой у вас тираж?

- Три тысячи двести. Вот это, в частности,  и создает финансовые трудности. Чем меньше тираж, тем выше себестоимость номера. А с другой стороны, издавать журнал сегодня - одно удовольствие. Потому что никто не мешает, никто не вмешивается в содержание. С 1992 года, когда мы с моим другом Андреем Арьевым стали соредакторами «Звезды», никто не сделал ни одной попытки на нас идеологически надавить.

Развитие сюжета в рубриках:   Новость    Между тем