Ехала деревня мимо мужика...

Владимир Любаров Фото kultura-portal.ru

Валерий ВЫЖУТОВИЧ, политический обозреватель "Российской газеты"

Хочу похвастаться: у меня есть книга с иллюстрациями Владимира Любарова. Кто знает этого художника, может спросить: какая именно? Вопрос резонный. Любаров иллюстрировал Гоголя, Вольтера, Гофмана, Эдгара По, Шолом-Алейхема, Распе, Жюля Верна… Тогда внесу ясность: эта книга - моего собственного сочинения.  Любаровской обложкой и его же внутренним оформлением я  беззастенчиво затесался в ряд классиков мировой литературы; им, конечно, польстило такое соседство.  Это было 25 лет назад. В ту пору Любаров занимался книжной графикой, был главным художником журнала «Химия и жизнь». Потом грянула перестройка. На волне перемен Любаров с группой писателей основал первое в новой России частное издательство «Текст» и в течение нескольких лет наслаждался плодами разрешенного (кооперативного) предпринимательства. Но вот однажды, как гласит легенда, его старенький «Москвич» заглох на пригорке у деревни Перемилово во Владимирской области… Вот так, мол, случайным стечением обстоятельств определилась дальнейшая судьба художника: Перемилово стало его вотчиной в жизни и в искусстве. На самом деле все было иначе, божий перст тут совсем ни при чем. «Мне просто осточертела Москва». Он купил в Перемилове дом и стал жить деревенской жизнью. С книжной графикой тогда же и завязал - занялся живописью. 

 - Почему вы бежали из графики в живопись?

- Я из графики не бежал. Я бежал из Москвы. Захотелось другого воздуха. Люди, работавшие со мной в издательстве «Текст», чувствовали, что  у меня какой-то кризис, и с пониманием отнеслись к моему решению переселиться в деревню.

- Как вы ее нашли-то? Место ведь глухое, даже на карте не обозначено.

 - Случайно нашел. Проезжал мимо, из любопытства решил заехать. И мне там очень  понравилось. Главное - понравились люди. Такие спокойные, добрые, удивительно приветливые. Они и показали мне дом, который продается.

- Как отнеслись к вам перемиловцы?

- Нормально отнеслись. В их глазах я заслуживал уважения: машина «Москвич», очки… Это сейчас смешно сказать, но в то время, в 91-м году,  я был состоятельным человеком по сравнению с ними. Не говоря уж о том, что я образование кое-какое получил, а они - никакого. Но мы друг друга понимали. Нормальные люди, нормальные беседы. В основном, конечно, на хозяйственные темы. Ну и на тему выпивки. Тогда водку трудно было купить. И вот мне в Москве доставали спирт, я наполнял пятилитровую канистру и вез в Перемилово. Там спирт я смешивал с водой, как положено, и разливал по бутылкам. Тоже, между прочим,  наука. Спирт в воду надо лить, а не наоборот. Разведенным спиртом я и расплачивался за работу. Приходит мужик, я ему говорю: «Вот отсюда досюда надо построить забор. С меня бутылка. Только это не водка, а разведенный спирт». - «Ничего, нам без разницы». 

- Приходилось с ними выпивать?

- А куда же без этого.

- Тяжелое было занятие?

- Сейчас бы я не выдержал. Хотя вообще-то интеллигенция пьет значительно крепче. Это я не только про себя. Но мои городские коллеги пьют - и ничего страшного, а деревенские мужики рассчитать свою норму не могут. Был у меня симпатичный печник. Такой былинный  богатырь. А ленивый -  просто ужас какой-то. Я его поселил у себя и заставил печь класть. Отношения у нас были как у родственников, друг над другом мы даже подтрунивали. Я ему говорю: «Ну, приняли слегка на грудь и достаточно. Пора и за дело». -  «Не, давай, Семеныч, еще по рюмке выпьем. Ну ее на хер, эту  печь. Ты же умный человек, Семеныч. Зачем тебе печь?» Замечательный человек. Общаясь с ним, я проникался русской  народной философией. Это явно не философия немецкого рабочего или бельгийского крестьянина. Это такая вот жесткая философия, вполне компактно помещавшаяся в печнике.

 - За эти семнадцать лет  вы стали для перемиловцев своим человеком?

 - Думаю, процентов на семьдесят.

 - Вы для них экзотический персонаж?

 -  Скорее, они для меня экзотические персонажи.

 - Вас все там знают?

- Уже не все. Появились городские люди - те, кто купил себе деревенский дом для уикенда. Иногда гляжу - машина проехала, какую я прежде не видел. А бывает, какая-то машина ездит уже лет пять, а с ее хозяевами я до сих пор не знаком. Настоящих деревенских в Перемилове практически не осталось. Почти все мои тамошние друзья умерли, лежат на перемиловском кладбище. Как-то снимали про меня фильм, и я повел киношников на это кладбище. Веду и рассказываю: «Вот тут похоронен такой-то, вот тут -  такой-то, а вот  тут лежит тот самый Коля». Героем многих моих картин был Коля, что и отразилось в подписях к этим картинам. Например, «Коля видит третьим глазом».

- У картинного Коли, значит,  был прототип?

 - Был.

 - Вы нуждаетесь в прототипах?

 -  В какой-то мере - да.

- Но весь этот  русский абсурд, живописуемый вами с добрым юмором, грустью и нежностью, он ведь не перемиловского - вселенского «розлива». Географическая маркировка тут могла быть какой угодно. Салтыкову-Щедрину, когда он изображал город Глупов,  служила натурой вся российская провинция, а  не конкретный  населенный пункт. Ваше Перемилово - тоже собирательный портрет. Зачем же вам прототипы?

 - Конечно, мир моего Перемилова - это придуманный мир. Но нельзя этот мир наполнить только воображением. Воображение должно на что-то опираться.  Нужны конкретные избушки, конкретные оконца, конкретные заборы. Иначе этот мир никому не будет интересен.

 - Сидя в Москве, невозможно создать серию  перемиловских картинок?

 - Возможно, если до этого проживешь в Перемилове хотя бы год.

- Это обязательно?

- Обязательно. Надо проникнуться духом, набраться деталей. Какой-то хлястик на пиджаке, какой-то окурок, огрызок яблока… Мне кажется, без этих подробностей, почерпнутых в реальной жизни, любая фантазия будет бесплодной.                                            

 
- Как вы все же стали живописцем?

- Опять же случайно. У меня все случайно. Как-то приезжаю в издательство «Текст», ну надо в очередной раз помочь что-то сделать, и ребята мне говорят: «Слушай, Володь, на тебя пришел заказ. Североирландское издательство хочет тебе заказать «Русские пословицы». То есть серию иллюстраций к ним». А я в то время дружил с коллекционером Кристиной Делавр, она мои картинки продвигала за границу. Кристина говорит: «Володя, это издательство выпускает пословицы разных народов, книжки такие по всему миру продаются. Очень хороший заказ, не отказывайся». Я воскликнул про себя: «Ёлки-палки, мне так хорошо, я строю дом, я уже  картошку сажаю, и мне больше ничем не хочется заниматься!» А потом подумал: «Может, это знак судьбы? Вот я в деревню переехал, а вот, пожалуйста,  и «Русские пословицы». Словом, я  сделал эту книжку. Причем в короткий срок - за три месяца.

 - Сколько там было картинок?

- Пятьдесят с лишним. На каждую пословицу - картинка.  Я пошел неожиданным путем. Все пословицы перевел в буквальную плоскость. Скажем, иллюстрируя выражение «всех собак навесить», я изобразил мужика, обвешанного собаками. Потом на основе этих иллюстраций я сделал станковую серию, где метафоричности немножко прибавилось. А после начал рисовать картинки русской жизни, мысленно назвав их «Деревня Перемилово». Так графика перешла в живопись.

 - А серия «Наводнение»? Это что - метафора русской жизни как непрерывного стихийного бедствия?

-  Можно и так понимать. Хотя эту мысль я специально сюда не закладывал. Просто однажды увидел в теленовостях сюжет про какую-то деревню, где что ни год - наводение. И люди к этому привыкли. Они ходят  из дома в дом по колено, а то и по пояс в воде и не воспринимают такую жизнь как стихийное бедствие. Они вроде бы даже рады, что опять вода пришла. Мне этот сюжет безумно понравился. Я увидел в нем проявление черт русского деревенского человека, который в отличие от русского горожанина не борется с природными катаклизмами, воспринимает их как должное. Ну, пришла вода и пришла. Плотину все равно строить не будем, вода сама уйдет. У меня дом в Перемилове на косогорье стоит, и когда дождь пройдет, на машине  въехать невозможно -  только на тракторе. Говорю: «Давайте построим дорогу. Скинемся, сами поработаем». - «Чего ты беспокоишься, Семеныч? К завтрему дорога просохнет, и доедешь ты на своем «Москвиче».

- Обвинений в русофобии вы, конечно, уже дождались?

 - Дождался. Были люди, которые, посмотрев мою выставку, пеняли мне на то, что я в неправильном свете изображаю русский народ. Я говорю: «А что тут неправильно? Я же что вижу, то и пою». - «Нет, у вас идеология не такая, как надо.  По-вашему получается, русский - он  дурак, пьяница». - «Ну тогда покажите мне, как надо изображать русский народ». И тут уже было сложнее. Потому что мне начинали ставить за образец совершенно фальшивую живопись. Ну что говорить,  обвинения глупые, надуманные. Я русский народ если и не прославил, то во всяком случае ничего плохого о нем не сказал. Отношусь к нему с большой симпатией, переживаю за него, нередко восхищаюсь им. Я вообще не делю моих персонажей по национальному признаку. У меня, например, есть серия «Еврейское счастье». И что? В изображении жителей местечка я как-то не по-доброму или, наоборот,  по-доброму пристрастен? Да нет, конечно! Я просто рисую мир, окружающий меня.

 - Почему время на ваших полотнах застыло где-то между пятидесятыми и шестидесятыми годами прошлого века? Вам неинтересна сегодняшняя жизнь?

 -  Да, на моих картинках -  обшарпанные стены, плохо одетые люди тащат авоськи, в которых болтается бутылка водки или пачка соли. Я пока не почувствовал эстетики нового времени. А в этих авоськах, в этих обшарпанных стенах я нахожу некую эстетику, некий пластический язык, на котором я разговариваю. Может быть, потому, что прошедшее время мне теперь видно  яснее. Появилась дистанция. Время у меня вообще «гуляет», оно идет пластами. Такая живопись, возможно, ближе к актуальному искусству. Многие современные художники актуальное искусство не признают, считают его шарлатанством. А мне интересно актуальное искусство. Думаю, оно на меня повлияло. Вот вы говорите, что на моих картинах полно атрибутов ушедшей эпохи. Да, это правда. Но язык-то - другой. Посмотрите картины, созданные у нас в пятидесятые-шестидесятые годы. Они совершенно не похожи на то, что сегодня делаю я. Да, я люблю лубок, люблю народное искусство, люблю оглянуться назад с некоторой ностальгией.  Но все равно, мне кажется, язык у меня - современный.

Владимир Любаров. Семья (2006)

Владимир Любаров. Дочка вышла замуж (2005)

Развитие сюжета в рубриках:   Новость    Между тем