Первого мая Михаил Борзыкин и группа "Телевизор" выступят на Пионерской площади Санкт-Петербурга в рамках марша оппозиции. Накануне стало известно, что эфир с группой "Телевизор", назначенный на 24 мая на питерском телеканале "100-ТВ", отменён.
- Вы считаете, что группе "Телевизор" отказали в эфире на "100-ТВ" из-за вашего участия в "Маршах несогласных". Это у вас первый случай гонений за оппозиционность?
- Нет, особенных гонений на нас не устраивают. Нас мало, и мы пока незначительны – и как рок-группа, и как оппозиция. На фоне стадионных кремлёвских рок-музыкантов – особенно. Поэтому как-то прицельно нас давить глупо, и мы пока ходим, где хотим. Но чтобы понять, что за процессы вокруг развиваются, не нужно быть семи пядей во лбу и не нужно ждать, пока тебе начнут объяснять, что у тебя в текстах не так. Один визит на тот же "Марш несогласных", и всё становится ясно: кто агрессивный, кто интеллектуал, кто маргинал. Я в первый раз и пошел на марш, чтобы просто понять ситуацию.
- Узнали что-то принципиально новое?
- Скорее рассмотрел в подробностях лицо нашего государства и обнаружил много старого, казалось бы, забытого. Калекой не стал чудом. Я вообще пошёл на марш потому, что жизнь стала слишком сильно напоминать конец брежневского времени с его цензурой.
- Когда вы почувствовали, что надо что-то делать?
- Года два назад. Тогда впервые стала остро ощущаться нехватка воздуха. Понятно, что к тому всё шло, но были надежды, что это временно, что гайки перестанут закручивать. Но потом стало ясно, что не перестанут. И лозунги очень знакомые зазвучали, и мифы про Россию, которая "встаёт с колен", об "американских врагах"... Нас ещё в семьдесят девятом году на школьных линейках учили Америку ненавидеть – ничего нового. Какие люди, такие и методы: в КГБ ничему другому не учили, да и в обкомах партии была своя закалка, которую невозможно не узнать по "методике ведения работы". Поэтому меня очень смущает появление огромного количества молодых людей, пребывающих в восторге от Советского Союза, которого не видели.
- Вы надеетесь изменить ситуацию или вами просто движет отвращение к происходящему?
- Во-первых, необходимо высказаться - чтобы не перестать себя уважать, чтобы не чувствовать себя трусом. Иногда молчать – всё равно, что врать. Говорить то, что думаешь – это, конечно, внутренняя потребность. Особенно когда видишь, как многие сограждане и коллеги по рок-н-ролу поджали хвосты или активно ими завиляли. Это ужасно неприятно. У нас тут появилось целое сообщество "коричневых языков", как их называют. - Это от "коричневой чумы" образовано?
- Нет. Это от лизания того, что они подлизывают. Лучше не углубляться. И люди знакомые, и симптомы известные.
- Желание перемен – это очень понятно, но насколько они возможны?
- Ну, прогнозировать такие вещи – не моя специальность. Но, как утверждают знающие люди, приближается экономический кризис. Внутри власти нарастают разногласия, они там вот-вот передерутся, как пауки в банке. И есть ещё масса факторов, которые быстро меняют ситуацию. Политический кризис может произойти очень скоро: не думаю, чтобы мы на этот раз снова застряли на семьдесят лет.
- Но на десять-двадцать вполне можем…
- Процессы сейчас ускоряются. Я помню, как в 85-м году в нас тыкали пальцем и говорили – "вы идиоты, если всерьёз думаете, что можно что-то изменить, советская власть – это навсегда". И я помню, как через пять лет мы очутились в совсем другой стране. Тогда казалось, что прошлое не вернётся. Но оно вернулось, хотя уверен, что ненадолго.
- Получается, что оппозиция протестует просто потому, что молчать унизительно, а не потому, что знает, как добиться перемен?
- Есть те, кому просто противно, но есть и люди, имеющие продуманные концепции и программы. На самом деле, утверждение, что сложившуюся систему трудно реформировать – тоже миф. Посмотрите на Эстонию: она стала страной с самым низким уровнем коррупции в мире. А ведь тоже долго были советскими людьми. И у российской оппозиции есть программа – нам просто говорят, что ее нет, потому что многим хочется, чтобы не было. Проблема не в программе, а в том, что народ никак не проснётся. Люди обсуждают жизнь, сидя на кухнях, а от кухни до площади – большой путь. Пока они, к сожалению, волнуются за свои кредиты и ипотеки и сопротивляются, только если на них наехали, а выйти боятся.
- Не так уж они и боятся. Может, просто хотят покоя?
- Да, есть такое ощущения. Сейчас в активном возрасте находится поколение, родившееся в семидесятые – в эпоху полнейшего застоя. Они разные, но что-то общее им привили – какую-то угрюмость, баранью покорность. У них масса аргументов, оправдывающих нежелание что-то делать. Свою роль играет и молодость, проведённая во времена эйфорического потребления в начале девяностых, и дискотеки, где двадцатилетние жрали "кислоту" пачками. А это не алкоголь, тут результат – просто выжженные мозги. Но вслед за этим поколением идет другое. Я вижу шестнадцати-восемнадцатилетних детей, рассуждения которых совсем нового качества, у них другое мировоззрение. Вспомните акцию против ментовского беспредела в Москве – это было ярко и по делу.
- Они, кстати, подчёркнуто не хотят консолидироваться с политическими силами – ни с "кремлёвскими" вроде "России молодой", ни с оппозиционными партиями, ни с ОГФ.
- Да, они выступают за конкретные вещи: "Мы не с "Россией молодой" и не с Каспаровым – мы требуем, чтобы выпустили мальчика из тюрьмы". Это правильно, я согласен. Но чтобы не отбивать постоянно конкретных мальчиков у этой машины, надо всё-таки объединиться всем, кого она не устраивает, и демонтировать её. - А вы ассоциируете себя с какой-нибудь конкретной политической платформой?
- Я питаю симпатии скорее к объединённой оппозиции, чем к какой-нибудь партии. Кабинетных политиков мне по горло хватило, их манёвры меня не очень занимают. Мне ближе люди, которые находятся в живом потоке и отстаивают простые и понятные мне вещи – свободу слова, выборы, прозрачную судебную систему, контроль над милицией и над другими государственными структурами. Это всё необходимо и мне лично, и стране.