Имя собственное

Константин Райкин Фото www.satirikon.ru

Валерий ВЫЖУТОВИЧ, политический обозреватель "Российской газеты" — специально для "И"

Уже выросло целое поколение, в котором не каждый знает, как Константина Райкина кличут по батюшке. Обладателю знаменитой фамилии это скорее приятно. Он положил немало труда и таланта  на то, чтобы его не воспринимали лишь как  продолжение великого отца. Уже давно Константин Райкин - имя собственное. Но был в его жизни период, когда он работал вместе с отцом. Это ему далось непросто.

- В начале 70-х вы ярко дебютировали в «Современнике», много чего там сыграли, имели успех. Это десять лет продолжалось. И вдруг - к папе, в Ленинградский театр миниатюр. Зачем? Вы же  драматический артист. Что вас потянуло на эстраду?

- Моя судьба в «Современнике» в самом деле складывалась вполне счастливо, я не был там обделен ролями. Но в какой-то момент я  стал понимать, что меня интересует другой способ сценического существования, невозможный в «Современнике», при том, что я всегда любил этот театр, это был мой дом родной.  Но из дома надо было уйти,  потому  что я вдруг четко увидел некие пределы, в которых я там буду развиваться.

- А что вам было делать в Ленинградском театре миниатюр?

- В том виде, в котором он существовал, там невозможно было делать ничего, кроме как подыгрывать отцу. Но я пришел туда на определенных условиях. Я имел с папой предварительный разговор. Я с ним договорился, что он мне позволит привести достаточно большую группу  молодых артистов, с которыми я сделаю  свой спектакль и далее буду делать спектакли без его участия.

- Вы покусились на его монополию?!

- Да, и он на это пошел.  Мы выпустили спектакли «Лица»,  «Что наша жизнь?» Потом вышел мой моноспектакль «Давай, артист!» Это все было в жанре условной эстрады. Но отец был человеком внушаемым, и не только с моей стороны, что-то ему внушали и другие. Поэтому мне все время приходилось отвоевывать какие-то уже оговоренные вещи.  Он просто забывал про них. Папа  был человек настроения. Он увлекался  людьми. Искренне. Как ребенок. И тому, кем он увлекся, он мог что-то наобещать. Тот приходил за обещанным, а папа  его уже с трудом вспоминал.  Поскольку я был его сыном, я мог сказать ему: «Ты что, с ума сошел? Ты  же не далее как вчера пообещал человеку…» Я мог, условно говоря, устроить ему скандал. А кто-то другой не мог. Поэтому там бывали иногда очень печальные истории. Как хотел, так и расхотел. Как увлекся, так и охладел. И когда я ему приводил очередного артиста, которого мы хотели взять в театр ко мне, папа спрашивал: «А это кто?» Я отвечал: «Это новый артист». - «А зачем нам?» - «Ну мы же с тобой договорились, что у меня будет еще как минимум двенадцать человек» - «Двенадцать?!»… Я понимал, кто висит у него на ушах из числа  так называемых  доброжелателей. Я с ними встречался иногда. Ведь получилось так, что я оказался неким вторым лидером, театр-то был отцентрован на папу. Мы шесть лет работали вместе. Это было и прекрасно, и очень трудно. Прекрасно - потому что он был гениальный артист и потрясающий партнер на сцене. А трудно - потому что он, к сожалению, не обладал педагогическими способностями. Он не понимал, что у артиста может сейчас не получаться, а потом получится. Он с роли снимал моментально. А для артиста, особенно для молодого, это страшная трагедия.  Да, происходило много таких вещей, к которым невозможно было привыкнуть. При том, что мы с ним были очень близкие люди. А в  1981 году Театр миниатюр переехал в Москву и вскоре сменил название, стал называться «Сатириконом».
 
- При жизни отца вы смогли бы трансформировать «Сатирикон» в драматический театр?

- В свое время мы с папой оговорили и это. Он не в башне из слоновой кости существовал. Он очень  чутко чувствовал жизнь, ее ритмы, ее настроение. Он вдруг понял: то, что он раньше произносил со сцены, что было личной его привилегией и больше никому не позволялось, теперь можно прочитать в любой газете. Почему мне удалось убедить его отказаться от названия «Театр миниатюр»? Потому что времена изменились и сатира, уж если ею заниматься, должна выражать себя другими способами. Требовалась философская сатира. Такая сатира, которая исследовала бы происхождение порока. Жанр эстрадной миниатюры для этого не годился. 

- Со спектакля «Служанки», поставленного Романом Виктюком, началась трансформация «Сатирикона» в драматический театр. Как, по-вашему, Аркадий Исаакович воспринял бы «Служанок»?

- Он бы их воспринял очень хорошо. Я в этом уверен. 

- Ему не чужда была эта эстетика?

- Нет, не чужда. Он меня поражал другим. Он иногда хотел взять в свой театр что-то совершенно в него не вписывающееся. Если ему что-то нравилось из того, что он видел, он хотел это взять в свой театр. Он ни на миг не задумывался, что будет с этим делать. Если ему нравилась балетная постановка, он восклицал: «Ах, как было бы хорошо, если бы это шло на моей сцене!» Если папа приходил в восторг от исполнения музыкального произведения, он мечтательно говорил: «Вот если бы все это в нашем театре…» У него был хватательный рефлекс такой. Я думаю, ему было бы очень  радостно оттого, что в «Сатириконе» появился серьезный репертуар. В любом случае я не мог идти по стопам папы. Это был бы для меня тупиковый путь. И никому не нужно, чтобы этот путь продолжался. Это был его путь. Он его прокладывал для себя.
                    

Развитие сюжета в рубриках:   Новость    Между тем