14 октября
|
|
Вышла в свет книга известного историка Александра Янова "Загадка николаевской России". Это часть трилогии "Россия и Европа. 1462 – 1921", посвященная эпохе Николая I, очень похожей, по оценке автора, на сегодняшнюю Россию.Операция «преемник»: двести лет назад |
Из первых рук
|
Перед приездом в Москву Александр Янов дал интервью корреспонденту «И»
Татьяна ЯХЛАКОВА - Это не совсем верно. Из 20 книг, которые я опубликовал, 10 вышли в других странах – в Америке, в Англии, в Италии, в Японии. Иначе нельзя было: в СССР, откуда мне очень вежливо предложили уехать еще в начале 70-х, я официально считался государственным преступником. Один приятель подарил мне квитанцию об изъятии у него при въезде в страну моей книги «Русская идея и 2000 год» как «не подлежащей ввозу в СССР». Это было уже 20 апреля 1989 года. Первые мои книги в России были опубликованы лишь в 1995 («После Ельцина») и в 1997 («Тень Грозного царя»). - Что крамольного усмотрела в ваших книгах советская власть? - Главная мысль всех моих книг, опубликованных в других странах в 70 и 80-е, заключалась в том, что Россия не безнадежна, что она еще удивит мир, собственными силами избавившись от чудовищной советской метаморфозы. Это было совершенно ясно из опыта русской истории, если уметь её читать. - Насколько я понимаю, вам не поверили ни в России, ни на Западе. - Мой голос был одним из немногих, пытавшихся уже в середине восьмидесятых убедить скептическую западную публику, что с приходом Горбачева преобразование России на пороге. Конечно, в отличие от Горбачева, я знал – этому тоже научила меня русская история – что за периодом преобразований неминуемо последует откат. Но все-таки размах и суровость этой контрреформы зависели от проницательности и дальновидности Запада. От его действий в духе и масштабе нового плана Маршалла. И Борис Николаевич Ельцин лично обещал мне в декабре 1990-го помочь убедить в этом Запад. - И что же? - Дело кончилось тем же, чем всегда такие вещи в России кончаются. Помощники Ельцина провалили мой проект Неправительственного Совета Взаимодействия, куда должны были войти (и некоторые уже согласились) все отставные звёзды западного истеблишмента - те, кому ничего уже не светило на национальной политической арене, но все еще было для них возможно на международной. Дело дошло до того, что, когда один из них, Дэвид Рокфеллер, хотел заехать в Москву для переговоров, на его телеграмму даже не ответили. Так или иначе, не хватило в 91-м ни у России, ни у Запада политического воображения. В результате мы и имеем то, что имеем. А я с тех пор зарекся браться за какие бы то ни было проекты. У каждого есть свои ограничения: организатор я, как выяснилось, никакой, мое дело читать свежими глазами отечественную историю. В конце концов, именно это позволило мне предсказать еще в 70-е, что крушение СССР не за горами (вы не можете представить себе, как смотрели на меня тогда американские коллеги – с изумлением и даже с некоторой жалостью). Или то, что крушение это началось уже в середине 80-х (один знаменитый коллега откликнулся на мой доклад на конференции - в присутствии моих студентов – так: «Чушь собачья!») Или, наконец, что после Ельцина непременно наступит контрреформа. - Не грустно ли заниматься историей, видя, что она ничему не учит? - Грустно, хотя это и не совсем верно. История учит, только, увы, как правило, задним числом. Как сказал один из двух моих наставников, памяти которых посвятил я трилогию « Россия и Европа. 1462-1921», Василий Осипович Ключевский, «История учит даже тех, кто у нее не учится, она их проучивает за невежество и пренебрежение». Другое дело, что у народов короткая память. Скажем, опыт большевистской контрреформы проучил Россию так страшно, что повторение его в ближайшее, по крайней мере, столетие невероятно. Но вот опыт предшествующих контрреформ забыт напрочь. Между тем сегодня на повестке дня, боюсь, именно другая контрреформа, очень похожая на ту, что произошла после 1825 года при Николае I. Именно затем, чтоб напомнить этот жестокий опыт, я и решил начать публикацию свой трилогии со второй её книги «Загадка николаевской России», которая сейчас в Москве вышла. Короче, историк, как я понимаю, хранитель народной памяти. Без истории мы жили бы лишь сегодняшним днем, достаточно проученные, чтоб не повторить вчерашнюю ошибку, но готовые повторить позавчерашнюю. А в принципе вы, конечно, правы: грустно, когда кричишь и никто не слышит. - В какой исторической точке, на ваш взгляд, мы оказались после восьми лет правления Владимира Путина? - Это, наверное, самый важный вопрос. Надеюсь, вы не ждете от меня еще одного политического пасьянса на тему о преемнике - вроде тех, которыми так очаровано сегодня экспертное сообщество. Пушкин когда-то назвал это занятие «жизни мышьей беготнёй». Она не по моей части. История, конечно, не повторяется. Но она полна аналогий и, что реже, долго действующих образцов политического поведения (по-английски patterns). Их нелегко обнаружить, но они, как свидетельствует опыт, обычно надежны. В этом смысле «историческая точка», о которой вы меня спрашиваете, больше всего напоминает мне – со всеми, конечно, поправками на истекшие два столетия – начало 1820-х. Не знаю, помните ли вы тогдашнего Александра I, давно растерявшего реформистские мечтания своей молодости и передоверившего управление страной солдафону Аракчееву. Тогдашние либералы, мечтавшие о конституции и освобождении крестьян, царю этого не простили. Для Пушкина он уже был «плешивым щёголем». Но для «человека с улицы» Александр все еще оставался победителем Наполеона: именно ему преподнес Сенат после победы в Отечественной войне титул Благословенного. В ту пору вообще принято было в России отсчитывать время «от 12 года» (как столетием позже будут отсчитывать «от 45»). И потому на русской улице Александр был популярен необыкновенно. Ей он казался «символом противостояния враждебному миру». Таким же примерно, каким, по определению Левада-центра, кажется ей сейчас Путин. Сложнее было дело с национально-ориентированными элитами, с «новыми учителями», как называл их Петр Яковлевич Чаадаев. Их символическое противостояние с «враждебным миром» не устраивало. Они жаждали реального. Такого, что напрочь отвлекло бы улицу от насущной проблематики времени - от крестьянского рабства, от произвола власти. - Очень современный сюжет… - Вот именно. Так или иначе, по мнению «новых учителей», после победы над Наполеоном России следовало вести себя в Европе по-хозяйски, как подобает сверхдержаве, а не играть с пузатой европейской мелочью, как равный с равными. Александр, однако, пусть на риторическом или, если хотите, на семантическом уровне, был все-таки человеком европейским. И на реальную конфронтацию с «враждебным миром» никогда бы не пошел. Поэтому надежды «новых учителей» сосредоточились на преемнике, кто бы им ни стал (тогда тоже царила в этом вопросе полная неопределенность: у императора было два младших брата, и каждый из них мог, полагала публика, стать преемником). Александр, впрочем, знал, что брат Константин от престола отрёкся, но велел хранить это в строжайшей тайне. Историки по сей день спорят, почему. Но в свете позднейших событий понятно: не хотел становиться «хромой уткой». Так вот, покуда улица боготворила Александра Благословенного, оба элитных лагеря готовились к смене власти. Делали они это, однако, по-разному. Одни готовили идейную почву для «переворота в национальной мысли», по выражению того же Чаадаева, т.е. для подмены горящих вопросов национальной жизни конфронтацией с «дряхлым и нечестивым Западом». С тем, чтобы связать руки преемнику общественным настроением. Другие вместо того, чтобы использовать своё подавляющее интеллектуальное превосходство и не допустить этой роковой подмены, понадеялись на силу. И, после смерти Александра I, вышли на Сенатскую площадь. - Стали играть на чужом поле и недооценили соперника? - Ошибка тогдашних либералов извинительна: едва ли можно было ожидать освобождения крестьян, не говоря уже об отмене самовластья, что от Константина, что от Николая. Да и моральная правота своего дела ослепляла либералов. Зачем, рассуждали они, нужна России конфронтация с Западом, когда подавляющее большинство её населения в рабстве? К тому же сама картина мира, согласно которой, по словам американского историка Брюса Линкольна, «Европа была представлена как мир зла, а Россия как мир добра», казалась им нелепой. Это порабощенная-то самовластьем Россия - «мир добра»? Короче, логика их главных оппонентов, «новых учителей», их ссылки на «особый путь» России, оправдывающий рабство, представлялись тогдашним либералам столь очевидной чепухой, что не только не намерены они были ввязываться с ними в идейную войну, но и попросту их в упор не видели. И зря, как выяснилось. Отдав «новым учителям» без боя территорию идей, воодушевлявших улицу, - единственную территорию, где у либералов было подавляющее преимущество, они позволили «новым учителям» подменить национальную проблематику. Вместо освобождения крестьян на первый план вышла конфронтация с «дряхлым и нечестивым Западом», место гарантий от произвола власти заняло «противостояние с враждебным окружением». Мы знаем, что кончилась эта подмена для России плохо: капитуляцией в Крыму, государственным банкротством, национальным унижением. Еще хуже, однако, другое. Раз за разом презрение либералов к «новым учителям», ослепляющая уверенность в своей моральной правоте приводили их - и страну – к сокрушительным поражениям. Со временем превратилось это в pattern российской истории. Работает он и сегодня. - Каким образом? - Вот смотрите, Глеб Павловский вызывающе провозгласил миссией новой России – «сдерживание» мировой державы, США (политкорректное обозначение конфронтации). Точно так же, как крепостное право нисколько не беспокоило «новых учителей» в чаадаевские времена, не беспокоит сегодня Павловского, что жизненные стандарты в России не достигают и четверти американских, исчисляемых как ВВП на душу населения (в США они составляют 39,430 долларов). Даже в Португалии, которая не претендует никого «сдерживать», равняются они 16,610 долларам, а Россия – после всех восьмилетних экономических успехов и гигантского роста нефтегазовой иглы – всё еще обретается где-то на уровне Тринидада и Тобаго. В который уже раз происходит на наших глазах все та же коварная подмена, а либералы по-прежнему возмущаются лишь её вторичными симптомами, вроде движения «Россия для русских» или повседневной ксенофобии, опять не замечая, что коренятся они во всё той же подмене национальной проблематики. - В этом вы и расходитесь с сегодняшними российскими либералами? - Да, именно в этом. Российские либералы по-прежнему, как в 1820-е, даже не пытаются реализовать свое подавляющее интеллектуальное превосходство над «новыми/старыми учителями» с тем, чтобы разоблачить, наконец, вековую подмену. И это стыдно. Тем более, что происходит это в ситуации, когда, как сказал однажды президент Рузвельт, «единственное, чего мы должны страшиться, это собственного страха». В конце концов, в России есть десятки университетов, сотни блестящих ученых, Академия наук, наконец. И, что не менее, может быть, важно, есть сколько угодно прекрасных сценаристов и режиссеров. Одного-двух хороших фильмов в духе «Покаяния» было бы, наверное, достаточно, чтобы сделать Павловского и его команду КаПо, как метко назвали в «Новой газете» Татьяна Кутковец и Игорь Клямкин «кремлевских идеологов», посмешищем в глазах каждого интеллигентного человека в России. Да вот не делают же...
Развитие сюжета в рубриках:
|
|
Для того чтобы оставить отзыв или проголосовать пожалуйста авторизуйтесь.
|
Загружается, подождите...
|
© «Избранное», 2007 При использовании материалов ссылка на izbrannoe.ru обязательна Контакты Реклама |