Элита как обслуга

Борис Дубин Фото http://gallery.vavilon.ru/

- Скоро выходит из печати книга "Проблема "элиты" в сегодняшней России. Размышления над результатами социологического исследования". Она написана вами вместе со Львом Гудковым и покойным Юрием Левадой по заказу фонда "Либеральная миссия". Но почему в названии книги слово "элита" закавычено? Намекаете, что наша элита какая-то ненастоящая?

- Скажем так: принципиально отличается от того, что обозначается этим словом на Западе.

- На Западе элита – это что?

- Лучшие люди в своей области, чей авторитет, право на публичную деятельность признаны обществом. Задающие образец и способные этот образец поддерживать на протяжении достаточно долгого времени, чтобы к нему подключались новые поколения, новые социальные слои. Поскольку само общество – открытое, то и его элиты общаются, взаимодействуют, находятся в состоянии соревнования. В такой обстановке причисление к "лучшим" происходит по некоторым общепризнанным критериям.

В России, начиная примерно с середины 30-х годов прошлого века, "лучшими" назначали. Были "сталинские соколы", которые летали; "сталинские соколы", которые науку делали; "сталинские соколы", которые балет танцевали и оперу пели...  Их функцией было  олицетворять успехи, достигнутые нашей страной во всех областях. Много десятилетий действовала жесткая система отбора, продвижения, поощрения "соколов", поддержания высокого качества этих элитных групп. Им разрешалось кое что из того, чего другим не разрешалось. У них было особое положение, доходы, и – вроде бы – возможность на что-то в стране влиять. Это очень мало походило на процесс циркуляции элит в Западной Европе и Америке.

- В СССР и не употреблялось слово "элита". "Соколы", о которых вы говорите, назывались "лучшими представителями интеллигенции" – научно-технической, творческой. Вместо "политической элиты" была "номенклатура". На переломе 80-90-х вроде бы что-то изменилось. Появились настоящие, не назначенные властители дум. Журналисты, общественные деятели. Выдвинувшиеся благодаря демократическим выборам политики...

- В какой-то момент показалось, что у нас начался нормальный процесс формирования элит. Но, к сожалению, эти люди слишком мало думали о том, чтобы сохранить свою независимость от власти. Последовательно вел себя Андрей Дмитриевич Сахаров, который говорил, что поддерживает Горбачева на определенных условиях, пока Горбачев действует так, а не иначе. Но в этих своих взглядах Сахаров оказался почти одинок.

Кстати, вспомните, кто тогда оказался на пике общественного внимания. В основном, те, кто так или иначе был связан с номенклатурой: крупная профессура, известные кинорежиссеры, актеры, писатели. И, тем не менее, к их самостоятельным голосам вроде бы стали прислушиваться люди, принимающие решение на самом верху. С другой стороны, им стала внимать чуть более широкая (иногда казалось - намного более широкая) аудитория, чем раньше. И без того высокие, по западным меркам, тиражи общественно-литературных журналов вдруг зашкалили за миллион экземпляров. Такое расширение аудитории показывало меру влиятельности этих людей и меру общественного кредита по отношению к ним.

- Тем самым общество продемонстрировало, что оно нуждается в элите?

- Да. Но потенциала новых "властителей дум" хватило ненадолго. Очень быстро иссяк ресурс идей, ресурс напряженной интеллектуальной работы. Ведь требовалось постоянное, каждодневное усилие. Оказалось, что очень трудно соединить все это вместе: интеллектуальную продуктивность, способность влиять на тех, кто реально принимает решения, умение использовать свой авторитет не в личных или корпоративных целях, а на благо обществу...

- То есть российская элита пыталась родиться, но не смогла? Кто виноват? Власть, придушившая ее? Или сами интеллектуалы и общественные деятели, "давшие слабину", пошедшие на поводу у власти?

- Условия, конечно, для становления элиты не были идеальными. Но говорится же: "делай, что можешь..." Очевидно,  существовали какие-то другие соблазны кроме интеллектуальной продуктивности и независимости. Да и идеи, концепции, гипотезы, которые были выработаны в 70-е, 80-е годы, как-то быстро исчерпались. Казалось, не будет конца литературе, которая написана в подполье, и кинофильмам, которые легли на полку. Но, как выяснилось, не так-то велики были запасы.

Важно, что не просто исчерпался сам ресурс идей. Он обесценился, потерял смысл для следующего поколения: ну да, этого добились – и что дальше? Оказалось, что "дальше" – непонятно что. И тогда одни принялись зарабатывать деньги, другие уехали из страны, третьи пошли в бандюки, четвертые стали делать стремительную карьеру любой ценой, подыгрывая власти в любой ее игре.

- Почему такая неприятность случилась именно с нашей элитой? Почему этого не произошло на этапе становления элит в других обществах? В недавней статье, которую вы со Львом Гудковым опубликовали в журнале "Pro et Contra", вы пишете (опираясь на данные социсследований): "...Представители элиты снимают с себя функции определения и обсуждения целей развития, задач государства, репрезентации интересов различных социальных групп..." И делаете вывод: "Целеполагание не является функцией нынешней российской элиты, а это значит, что в данном обществе нет политики как института." Может, наоборот, такая элита и получилась из-за того, что настоящей политики нет? В какой-то момент появилась, но быстренько силовыми мерами была опять сведена к номенклатурным играм.

- Из чего рождается политика? Из того, что есть разные группы общества, которые, конечно, могут передушить друг друга, но понимают опасность подобного "взаимодействия". Поэтому  вырабатываются другие формы: публичного обсуждения и принятия решений на основе  многоступенчатого согласования. Естественно, появляется необходимость включить обратную связь, чтобы корректировать принятое решение, учитывать многообразие разных групп общества. Так возникает политическая и публичная сфера. Во многом – благодаря тому, что элита инициирует публичное обсуждение общественно-значимых проблем, участвует в нем.

Мне кажется, говоря о российской элите, надо иметь в виду несколько вещей. Во-первых, элита не возникают в течении пяти-десяти-пятнадцати лет. Это не значит, что надо перестать сейчас делать то, что ты можешь, и пробовать сделать больше того, что можешь. Но надо трезво понимать: этот процесс не умещается в жизни одного поколения. Во-вторых, элиты формируются и консолидируются ценностями, а не положением. В нашем же отечестве принято гнаться за положением, а ценности, чаще всего, по боку. Возникает, как говорит мой коллега Лев Гудков, «циническое общество». Не только власть цинична, но и социум. В отношении к закону, к правам человека. Люди вполне нормально воспринимают ситуации, когда одно и то же кому-то можно, а кому-то – нельзя. Они в глубине души уверены: на самом-то деле "всё можно" –  главное, сделать вид, что с какими-то условностями считаешься.

Для элиты это абсолютно самоубийственно. Не может быть цинических элит, потому что  элита – это люди, способные консолидироваться вокруг идеальных вещей. Идеальной красоты или совершенно невозможного художественного совершенства, к которому стремится музыкант, живописец, писатель. Идеального общества. Даже – идеального богатства. В стремлении достичь идеала нельзя останавливаться на достигнутом. Потому что альтернатива – та мораль, которая принята практически во всех группах нашего общества. Мораль выживания, адаптации.

Адаптирующихся элит не бывает. Элиты достигают своего положения, и дальше –  хочешь не хочешь – борются за его сохранение. Разумеется, цивилизованно борются.

Если все общество или основные его группы ориентированы не на достижения, а на выживание, если они ставят позиции намного выше, чем ценности, принципы, идеи, если они готовы мириться с любым общественным порядком, лишь бы он давал им возможность сохранить и приумножить материальные блага... Какая уж тут элита.

- Однако вы все-таки исследовали нечто, названное, хоть и в кавычках, элитой?

- Мы исходили из уже сложившихся стереотипов. Сегодня в России к элите причисляются, во-первых, люди, принимающие решения на разных уровнях власти – законодательной и исполнительной, судебной, военной и т.д. Во-вторых, это те, кто принимает решения в бизнесе – в центре и на местах, на государственных предприятиях и на частных. Кроме того, среди наших респондентов была группа "московских интеллектуалов" – ученых-экономистов, правоведов, политологов, журналистов, писателей.

И вот интересная деталь. Почти всегда мы объясняли людям: "Мы к вам обращаемся, потому что проводим исследование российской элиты". И очень часто слышали: "Почему ко мне? Я не элита".

 - И как они себя идентифицировали?

- Ну, говорили: "я – чиновник", "я – управленец", "я - журналист".

- Может, из скромности, считая, что элита – это нечто отборное?

- Не исключено. Люди же понимают, что многие из них в этих "группах влияния" оказались потому, что их сюда назначили. Но, похоже, есть и другой мотив. Для настоящей элиты характерно чувство сплоченности. Конечно, успеха, который позволяет причислять человека к элите, каждый добивается индивидуально. Но, добившись, делит его со всеми себе подобными. В этом смысле его достижения работают на весь слой, группу, фракцию, делают ее еще более влиятельной. В нашей "элите" ощущения сплоченности нет. Вернее, некоторые ее группы сплочены. Но не позитивом – общностью с людьми, которые сами решают, что сегодня главное, и пытаются убедить в этом других. Сплочены негативом: угрозой потери каких-то благ, плохим отношением к начальству... Человек может считать себя достойным того, чтобы называться лучшим, но не хочет ассоциироваться с остальными, формально занимающими ту же ступеньку в бюрократической иерархии.

Наблюдается очень характерное разделение оценок: себя – и других представителей того слоя, к которому ты принадлежишь. Есть я и другие, на меня похожие. И есть какие-то "они". Я, мы - более государственно озабоченные, более прогрессивные, но мы не рассчитываем, что и другие с нашего "управленческого этажа" нас поймут и разделят наши позиции, потому что они более бюрократичны, более тупы, более закрыты, более авторитарны.

- Рассуждая так, они вроде бы снимают с себя ответственность за результаты деятельности своего слоя?

- Вот именно. Хотя у большинства опрошенных из разных подгрупп элиты, по их признанию, нет ни собственных идей относительно развития, ни способностей выработать самостоятельные экономические, политические и социальные программы. Я бы назвал это самопарализацией, причина которой – в механизме думания тех, кого у нас в России называется элитами. Поскольку это люди назначенные, сохранять свое положение они могут только отказавшись от собственной воли, собственных ценностей, от следования по тому пути, который они считают правильным. Но вину за это перекладывают на других, которые консервативнее, но обладают большей силой и властью.

- В вашем исследовании отмечается, что элита, в основном, придерживается официальной точки зрения на то, как должна развиваться Россия. То есть связывает перспективы модернизации с усилением роли государства, а не с освобождением общества от его всепроникающего влияния. Это единодушное мнение?

- В большой мере, но не полностью. Представители выборной власти более критичны, чем те, кто работает в исполнительной. Бизнес более критичен.  Журналистская элита. Особенно местный бизнес, местные депутаты, местные журналисты.

- С журналистами - странно. Разве на местах средства массовой информации не слабее, чем в центре, не больше зависят от власти?

- Да. Но кроме своей зависимости от власти они еще ощущают свою связь с социумом, который их окружает. Не получится: написал – и плевать, как это отзовется. Ты живешь среди этих людей, каждый день встречаешься с ними на улице.

- Кстати, а настоящая элита, которая без кавычек, она должна ощущать свою связь с народом?

- Не то чтобы ощущать связь... Она сама и есть механизм связи между разными разными слоями общества, между центром и периферией, между низом и верхом, интеллектуалами и другими сферами. По крайней мере это относится к тем группам элиты, которые работает в публичном поле, где выдвигаются разные идеи, конкурируют разные взгляды на то, каким должно быть направление общественного развития. Элиты не просто "голос своего класса", они реагируют на интересы, надежды и страхи нескольких групп общества и представляют их через свой политический, интеллектуальный, медийный продукт. У нас же большая часть элиты чрезвычайно озабочена другим: как решится проблема 2008 года, на кого же, наконец, укажут как на преемника. Это не похоже на то, чем живут элиты в других обществах, а, скорее, напоминает нравы того «общества», которое  описывается в «Ревизоре». Какие там у этих героев отдельные виды от губернатора могут быть, когда на нем сосредоточены все взоры, с оглядкой на него только и выстраивается поведение.


- Откуда же вдруг возникла странная фантазия называть "губернское общество" элитой? Кто первый произнес это слово? Ведь раньше оно у нас не употреблялось?
 
- А кто первый сказал у нас "рынок", "демократия", "разделение властей"? Это натягивание каких-то цивилизованных понятий на нашу действительность. До поры до времени кажется, что в этом и состоит суть модернизации. Но вскоре выясняется, что понятия начинают разлезаться по швам, потому что не соответствуют реальной действительности, не подходят для этих голов.

В 1989 году ни о каких элитах у нас не говорилось. А вот после расстрела Белого дома в октябре 93-го, после начала первой чеченской войны пошли кружиться вокруг слова: вот у нас элиты, элиты... Заметьте, это началось одновременно: поиски национальной идеи по заказу Ельцина, поиски национальной элиты, выход на первый план сословия политконсультантов, пиаровцев, политических менеджеров, появление на телеэкранах передач типа «Старые песни о главном». Параллельно фигуре того, кто еще вчера был демократическим президентом, придавался облик классического русского царя. Это прослеживалось в оформление ельцинского кабинета, в постановке всех церемоний... Кстати, мастера по церемониям были вполне качественные. И как-то очень постепенно все сдвигалось, сдвигалось - совсем в другую сторону, чем было обозначено, когда движение начиналось. А перед выборами 1996 года, когда авторитет Ельцина был просто на нуле и казалось, что вся кампания провалится, был дан карт-бланш новому сословию - политическим технологам. Таких денег, которые стали получать эти люди, раньше не то что никто в стране не получал. О них даже помыслить было невозможно...

- Теперь пиарщики, политконсультанты - тоже элита?

- Да.

- Но обслуга, по определению, не может быть элитой?

- Ровно про это мы и пишем. Когда речь идет о российской элите, мы, в основном, имеем дело, говоря грубым языком, с обслугой власти: интеллектуальной обслугой, политической, церемониальной, массмедиальной. Конечно, есть какие-то участочки, щелочки, где заводиться что-то похожее на самостоятельную точку зрения, независимую экспертизу, высококачественную интеллектуальную продукцию. Но очень важно видеть системный контекст. Понимать, что мы имеем дело, скорее всего, не с отдельными упущениями, а с системными дефицитами. В этом смысле мы не характеризуем сейчас что-то новое, что нарождается в России, а рассматриваем, как разрушается старое.

- Вы считаете, что наша элита добровольно отказалась от попыток влиять на власть и принялась ее обслуживать? Но разве могут интеллектуалы и "штатские" политики конкурировать за влияние с силовиками?

- Конечно не могут. Но смотрите, какая ситуация сложилась к 1993 году. Президент и близкие к нему люди испугались, как бы реформы не развернулись так, чтобы это ударило сначала по так называемому народу, а потом по ним. Начали отходить, отступать...  Но в политике, как в физике, пустоты не бывает. Место, освобожденное либералами, стали занимать силовики.  Соответственно стали развиваться события в 93-м – по силовому варианту, а в 94-ом было принято решение о маленькой победоносной войне.

Параллельно с этим из среды так называемых интеллектуалов, из медийного сообщества стали выделяться люди, готовые обслуживать  новый заказ власти. Он еще даже не был сформулирован, еще никто не произнес слово "патриотизм"! А уже устремились люди туда, помогли доформулировать. Оно и понятно. Если заказ власти - то другие деньги, другое положение, другие перспективы, другой уровень существования. Все, пошли процессы, не имеющие к образованию элит никакого отношения. Это были аппаратные игры, знакомые по советским временам. Там были, по-своему, мастера этих игр, ну, насколько можно быть мастером спорта по бегу в мешках. Можно добиться высокого результата, конечно, но в олимпийскую программу пока еще такие виды спорта не попадали.

Мы ведь имели дело не с людьми подполья, не с правозащитниками, не с маргиналами, которых вытеснили, выбросили. Это были люди вполне устроенные, благополучные. Они просто сделали свой выбор.

Анализируя этот выбор, лучше понимаешь, как все, наверное, происходило в более страшные времена - в 30-е, 40-е, 50-е годы. Да, другая эпоха, другой человеческий материал, другие угрозы – арестов, уничтожения. И все-таки, похоже, кроме страха, было кое-что еще. Надежда занять освободившееся после ареста вчерашнего товарища место. Уговаривание себя: в конце концов, это - наша страна, наша власть...

Как говорил замечательный немецкий поэт, в 33-м году принявший то, что происходило в Германии: в конце концов, это – выбор народа, почему я должен становиться вне своего народа?

Вот это и есть самокастрация элиты, отказ от своей интеллектуальной функции в пользу "выбора народа", "выбора власти".

- Вы ведь и раньше изучали российскую "элиту", примерно представляли, что это такое. Неужели действительно рассчитывали в ходе нынешнего исследования подтвердить заявленную рабочую гипотезу: "российская элита является реальным носителем ценностей модернизации, движущим началом процессов модернизации страны"?

- В целом гипотеза, конечно, не подтвердилась. Но мы нащупали некоторые фракции, потенциально готовые и способные, при определенных благоприятных условиях, все-таки взять на себя эту элитную, модернизирующую роль.

Мы выяснили, что даже в так называемой "правящей элите" нет такого уж тотального единства. Ситуация сложнее, там есть стремление выжить, привычка, некоторый договор, некоторый расчет – с  лукавством, с надеждой все-таки поступить по-своему, добиться того, чего ты хочешь сам.

Кроме того, мы обнаружили группы, наиболее критичные по отношению к порядку, который выстроился. Но обнаружили и то, что их отодвигают от социальных мест, на которых они могли бы свои соображения проводить в жизнь или делать достоянием более широких кругов. Тут действуют определенные механизмы, определенный отбор, селекция кандидатов в элиту. Кое-какие механизмы этого мы описали с помощью наших респондентов, увидели, как ведут себя в этих условиях разные группы, стоящие  ближе или дальше от власти.

В этом смысле мы все-таки получили не чистую нотную тетрадь, а тетрадь с некоторой партитурой. Мы примерно поняли, как складывается этот оркестр, какую он музыку исполняет. Музыка оказалось более простой, и, может быть, более печальной, чем нам или нашим заказчикам сначала казалось. Ну что ж, такие у нас музыканты.

- Вообще-то сами "музыканты" настроены довольно пессимистически. Судя по вашему исследованию, большинство опрошенных считают, что и через 10 лет власть будет манипулировать элитами, использовать отдельные влиятельные группировки в собственных интересах. Вы согласны с таким прогнозом?

- Отчасти – да.

- Почему - отчасти?

- Если все будет идти так, как идет – да. Но остается вероятность, что случится какой-то сбой в процедуре смены власти (прецеденты были: Хрущев, Горбачев, Ельцин...)  Тогда неизбежно произойдет раскол "в верхах" и относительное равенство сил борющихся кланов вынудит их выработать какие-то цивилизованные нормы конкуренции за власть. Тогда, возможно, вспомнят о той роли, которую играет в этих процессах элита. А дальше все зависит от того, насколько сама элита будет способна выполнять эту роль.