Военно-медицинский бред

Елена Калужская Фото "И"

Елена КАЛУЖСКАЯ

Меня очень волнует здоровье солдата- срочника Романа Рудакова. А как иначе, если знаешь, что в больнице умирает практически брошенный практически ребёнок – весь в трубках, скрючившийся на кровати от постоянной боли. Наверное, в больницах страны таких детей сотни, а может быть и тысячи, но о Романе я знаю точно – от его сестры и от питерских правозащитниц.

Сегодня утром в госпитале Бурденко должен был состояться консилиум по поводу состояния Романа. Имея в виду, что часам к одиннадцати утра консилиум должен закончиться, я позвонила по телефону заведующему отделением интенсивной терапии (263 53 40), и мне ответил доктор Александр Николаевич Ильичёв. "Вы не обижайтесь, - сказал он мне, - но я в госпитале лицо, которое... " Врач задумался ненадолго и продолжил: "Вот тут нам позвонил один журналист, который, правда, не представился, попросил информацию. Я достаточно вежливо ему сказал, что не могу посторонним лицам давать эту информацию, поскольку существует понятие о врачебной тайне. А в госпитале есть официальные источники получения информации. Не потому что мы не хотим делиться информацией – пожалуйста! Вот начмед наш, Вячеслав Николаевич, он ответит вам на все вопросы, или пресс-атташе. Потому что про меня потом такое пишут…", - печально пожаловался доктор.

"Хорошо, - сказала я, - говорите телефоны, я пишу". "Я, конечно, дам вам сейчас их телефоны…Но помните, как болел Шарон, премьер-министр Израиля? Знаете, как журналисты получали информацию? От пресс-атташе клиники. Вернее нет – директор клиники лично выступал. Там лужаечка такая была..." "А у нас лужаечки нет, поэтому никто ничего не сообщает?" - спросила я врача. "Так вы же не требуете, чтобы мы сообщали!" - возмутился он. "Я – требую. Прямо сейчас. Говорите. Или где у вас там лужайка? Я приеду". "А вот президент Франции предыдущий тоже болел и умирал, - вернулся к своим грёзам доктор Ильичёв. - Это был военный госпиталь. Поэтому выходил офицер - пресс-атташе - в определённый час дня, к этому времени собирались журналисты, и он выдавал информацию. А у нас почему-то мучат лечащих врачей, - с внезапной обидой в голосе сказал доктор Ильичёв. - А я, чем дольше разговариваю со всеми этими журналистами, тем меньше уделяю времени больным. У вас есть ручка?" "Да, я давно готова писать".

И  Александр Николаевич продиктовал телефоны начальника госпиталя Игоря Борисовича (263 54 13) и начмеда Вячеслава Николаевича (263 08 48). Потом он ещё немного поговорил – о том, что никакого секрета состояние Романа не составляет. "Мы всех пускаем – родственников, то есть, всех, - подчеркнул он – но они не приходили ни вчера, ни сегодня. Недели по две могут не приходить".

Секретарь Игоря Борисовича велел звонить Сергею Петровичу Злобину (263 09 47), уполномоченному разговаривать с прессой, а господин Злобин сообщил, что уполномочено только Главное Военно-Медицинское управление, и там даже есть для этого специальный внештатный (!) сотрудник Виталий Константинович (696 37 86).

Виталий Константинович сказал, что у него никакой информации нет и о консилиуме он ничего не знал. Но дело даже не в этом, а в том, что для получения информации СМИ должны написать и отправить по факсу (696 44 38) запрос на имя Сергея Евгеньевича Рыбакова - начальника управления информации  и связей с общественностью.

Виталий Константинович рассказал мне, что существует Закон о печати, а в нём – 21-я статья, и что отдельно существует инструкция о порядке распространения информации. Видимо, ведомственная. Вот по ней-то и нужно действовать. А поскольку Рыбаков сейчас в отпуске, то следует позвонить представителю пресс-службы Министерства обороны полковнику Вячеславу Николаевичу Седову (696 44 38). Седов должен дать мне номер факса, по которому я должна буду отправить свой запрос, подписанный главным редактором. И Седов будет рассматривать. "И если он разрешит, то тогда вы мне всё расскажете про консилиум?" - попыталась я разобраться в правилах.

"Меня ведь академик Воробьёв на консилиум не приглашал, - доверительно пояснил мне внештатный сотрудник Виталий Константинович. - Он академик, он такое светило, что в состоянии сам дать комментарий, а у меня нет такого права. Воробьёв – мировая величина в геронтологии". "При чём же здесь геронтология, - изумилась я – Роман ведь молодой человек".  "Ситуация тонкая, - ответил  Виталий Константинович, - Роман – уникальный случай, редчайший в мире. Таких, как Рудаков, никогда не видели ни Воробъёв, ни Готье, потому что такие никогда не доживают до госпиталей. И то, что военная медицина с февраля держит Романа живым, это, как в своё время сказал Воробьёв, беспрецедентный, уникальный, отважный поступок военных врачей".  "Отважный поступок?" - переспросила я. "Да, отважный, - настаивал Виталий Константинович, - потому что брать на себя ответственность за жизнь человека, у которого практически нет кишечника, у которого практически нет крови, а состав специальный..." "А как они могли не взять ответственности? Усыпить уколом?"- цинично уточнила я. "Не в этом дело! - увернулся внештатный сотрудник, – таких людей ещё не было, понимаете?"

"Так вот, если Седов примет решение и вы получите его указание, - продолжил Виталий Константинович, - я сразу лечу в госпиталь Бурденко, падаю на колени перед охраной..." "То есть по телефону вам, бедному, ни слова не скажут? -  изумилась я. "Дело не в том дело, бедному, или не бедному, - обиделся внештатный сотрудник, - существуют определённые методы сбора информации". "То есть только на коленях, как я понимаю?" "Ситуация такая, – заложил следующий вираж  Виталий Константинович, - чтобы парня спасти, в боксе, где он лежит, должна быть стерильная обстановка. Зайдя туда в военном мундире или с телекамерой "Сони", которая проездила по горам, мы внесём новую инфекцию, и у него будут новые проблемы". "Так никто не просится с камерой в палату, – напомнила я. - Пусть лечащий врач ответит на вопросы – и всё". "Я, честно говоря, даже не знаю, кто его сейчас ведёт, - сознался  Виталий Константинович. - Там собираются целые консилиумы по 25 человек, и каждый несёт свою ответственность". "И как часто консилиумы собираются?" "По необходимости, - устало ответил внештатный. - Исходя из состояния. Короче, я понял задачу. И вы свою, да? Выходите на Седова, и если он разрешит, я слетаю в Бурденко".

Эти переговоры – реальные, приведены практически без купюр. После них стало даже немного понятнее, почему сотрудникам запрещено комментировать любые события. Чтобы не позорили ведомство, я думаю.

То, что телефон полковника Седова был включен на факс, не удивило. Сам  Виталий Константинович тоже тут же переключился на факс. Запрос я отправила и на ответ не рассчитываю. Секретарь академика Воробьёва сказала, что он сегодня в Бурденко не ездил. А телефоны, указанные в тексте – все настоящие. Я предлагаю всем, кто волнуется за Романа, по ним иногда звонить. Чтобы у доктора Ильичёва, у Игоря Борисовича, у полковника Седова и у внештатного сотрудника Виталия Константиновича не было ощущения, что мы, "не родственники", не интересуемся судьбой Романа Рудакова.

Развитие сюжета в рубриках:   Новость   Документ   Экспертиза    От автора    Отклики